Регистрация религиозных организаций в постсоветской России: трансформация правового регулирования и феномен внеправовых практик

Аўтар: 
Жеребятьев Михаил

Роль и значение института регистрации в российском законодательстве

Российские «религиозные» законы - образца 1990 г. «О свободе вероисповеданий»[1] и пришедший ему на смену в 1997 г. «О свободе совести и о религиозных объединениях» – должны были бы иметь несколько иные названия, отвечающие их реальному содержанию. В моем представлении, к ним больше подходит наименование «О получении статуса юридического лица и его утрате религиозными сообществами». До 2/3 текстов вышеуказанных законов касаются регулирования именно этих вопросов. Остальное в них - либо повторение без детализации конституционных формул, декларации и добрые пожелания, отсылочные нормы, либо некие общие положение с крайне размытыми формулировками, которые оставляют простор для совершенно произвольного толкования их чиновниками[2]. Что также немаловажно, оба документа не создавались как законы прямого действия. Однако, положение, при котором вопрос регистрации стал центральным для государственно-конфессиональных отношений в постсоветской России, было обусловлено историческими обстоятельствами и, соответственно, решало важные общественные задачи переходного периода.

Среди «исторических обстоятельств» я выделяю, как минимум, три ключевых. Во-первых, те положения, которые реализовались в концепции российского закона 1990 г., воплотили требования религиозной (прежде всего, православной) общественности, объединившейся в период перестройки вокруг самиздатовского, но при этом начавшего выходить в 1987 г. вполне легально, т.е. без цензурирования, «литературно-философского журнала русской христианской культуры «Выбор». Пункт о придании статуса юридического лица религиозным общинам вошел в программы сразу нескольких кандидатов на мартовских 1990 г. выборах Съезда народных депутатов РСФСР. Поэтому совсем неслучайно одним из авторов российского религиозного закона 1990 г. стал близкий к кругу «Выбора» народный депутат РСФСР Вячеслав Полосин, в ту пору священник Русской Православной Церкви Московского патриархата (далее – РПЦ МП).

Именно, исходя из реальной роли этой группы, в списке «обстоятельств», обусловивших специфику российского религиозного законодательства, первое место я отвожу православной общественности, пускай, очень немногочисленной, но оказавшей, в итоге, определяющее влияние на последующее формирование как религиозного законодательства, так и общего «религиозного ландшафта» России.

Показательно, что ни РПЦ, ни другие религиозные объединения (именно как организации) в тот период не предприняли попыток лоббировать свои собственные интересы. Не заявив о себе в качестве сторонников законодательного регулирования религиозной сферы, руководство действовавших в тот момент конфессий довольствовалось либо советской моделью, основанной на подзаконных актах, либо провозглашенным в период перестройки принципом «разрешено то, что не запрещено». Правда, руководство РПЦ сформулировало собственную позицию уже на завершающей стадии принятия закона РСФСР осенью 1990 г. Она затрагивала, действительно, важные аспекты, не меняющие, однако, общей концепции закона. Так, по мнению руководства крупнейшей деноминации СССР, закон РСФСР, строившийся на признании исключительных прав низовых объединений (общин), не учитывал интересов вышестояших структур: и епархии, и приходы по закону регистрировались по одной схеме, что является юридически не совсем правильным. Во-вторых, сама логика государственного регулирования вопросов, связанных с реализацией религиозных прав в советский период, неоднократно возвращала власть к ситуации, которая существовала до 1929 года, когда религиозные сообщества СССР пользовались правом юридического лица. Подробности того, как различные элементы этого статуса включались в подзаконные акты, начиная со второй половины 40-х и вплоть до 80-х годов, детально изложил канадский исследователь Дмитрий Поспеловский[3]. В-третьих, начавшееся в 60-е гг. (в последний год хрущевского правления) Советом по делам религий понуждение религиозных общин, преимущественно протестантских, к выходу из подполья означало их признание государством. Любопытно, что регистрировались многие из них с учетом вероучительных расхождений в отечественной протестантской среде и сложных межличностных взаимоотношений лидеров именно как низовые общины без юрисдикционного подчинения протестантской «гиперцеркви» ВСЕХБ.

Таким образом, регистрация на момент принятия закона РСФСР «О свободе вероисповеданий» в 1990 г решала задачи, с одной стороны, признания конфессиональных и юрисдикционных сообществ государством, с другой, должна была придать юридическую правосубъектность религиозным сообществам посредством наделения их статусом юридического лица. Прежде всего, в тех условиях приобретение сообществом юрлица открывало перед ним возможности участвовать в разнообразных видах внекультовой деятельности[4] - образовательной, издательской, каритативной - в формате некоммерческих организаций с полагающимися им льготами[5]. Такая диспозиция начала 90-х годов остается актуальной для государственно-конфессиональных отношений и религиозно-общественной жизни России до сегодняшнего дня.

Стоит также отметить, что ни признание конфессий со стороны государства, ни возможность вести разнообразную деятельность не были бы невозможны без строгого следования научным, а, значит, внеконфессиональным критериям оценки вероучений, богослужебной практики, внутреннего организационного устройства разных деноминаций[6].

 

Положение закона 1997 г. о 15-и летнем стаже и практика судебной ликвидации юридических лиц

Примером прямого законодательного ограничения числа признаваемых государством вероисповеданий является Закон 1997 г. «О свободе совести и о религиозных объединениях», подготовленный президентской администрацией в качестве компромиссного варианта. Вводя 15-летний срок натурализации для любых конфессиональных и юрисдикционных новообразований, он со всей очевидностью демонстрировал курс на сокращение числа признаваемых деноминаций посредством их исключения из реестра юридических лиц.

После того, как высшие судебные инстанции РФ детализировали условия применения нормы о 15-летнем сроке[7], распространение получил другой вариант усечения конфессионального пространства. Сводится он к применению положений действующего закона о ликвидации организации (юрлица) через судебную процедуру[8]. Причем, ситуация выглядит действительно парадоксально и едва ли не выходит за границы собственно правовых практик. Тот же самый специализированный регистрирующий и одновременно контролирующий орган - Минюст РФ: либо как федеральная структура, либо в качестве его подразделений в субъектах Федерации, - который еще недавно принимал решение о регистрации религиозной организации на основании представленных ему документов с детальным описанием вероучения, в любой момент может поставить под сомнение предыдущее собственное же решение о регистрации этого сообщества. Хочу обратить особое внимание на то, что речь в таких случаях идет о базовых вещах (вероучении, священных текстах), а вовсе не о формальных нарушениях руководством религиозных организаций процедур предоставления отчетности. За примерами далеко ходить не надо. Едва ли не в каждом судебном процессе о ликвидации религиозных организаций Свидетелей Иеговы, счет которым идет по России уже на десятки, или Церкви Саентологии, есть «резиновый» пункт о «разрушении семей» под влиянием «опасного» вероучения. На самом деле, под это положение закона[9] можно подогнать деятельность любой религиозной организации, поскольку роль последователя практически каждого вероисповедания предусматривает отказ от отдельных проявлений секулярного образа жизни[10]. Более того, с подобными жалобами чаще всего обращаются в надзорные ведомства и суды родители совершеннолетних детей (!) или мужья/жены в распадающихся семьях, что указывает, скорее, на несколько иные, т.е. далеко не религиозные причины конфликтов в семьях.

К широко распространенной апелляции в судебной практике к «семейному пункту» в качестве условия ликвидации религиозных организаций 10 лет назад добавился антиэкстремистский: за «действия, направленные на осуществление экстремистской деятельности»[11]. Он предоставляет гораздо большие возможности в плане судебной ликвидации юридических лиц, однако, в полной мере в отношении отдельных вероисповеданий этот инструмент пока не применялся и перспективы его применения вызывают большие сомнения.

Что касается самих внеправовых практик, основу которых составляют субъективные представления должностных лиц о целесообразности, как и следование конфессиональным оценкам участников религиозного процесса, то их расцвет, - и это может показаться странным, - пришелся на время действия более демократичного Закона «О свободе вероисповеданий». Усиление же произвола на местах спровоцировало Определение Архиерейского Собора РПЦ МП 1994 г. «О псевдохристианских сектах, неоязычестве и оккультизме».

Ситуация изменилась после появления дополнений к Закону 1997 г., сделанных Конституционным судом РФ, и принятых на уровне правительства постановлений, размывших скалы, казавшихся незыблемыми, формулировок нового закона. Так, принятие подзаконного акта, регулирующего деятельность иностранных миссионеров в масштабе государства, повлекло за собой отмену «пионерского» антимиссионерского регионального закона в Тульской области, что, кстати, сделали сами депутаты местного законодательного собрания, резонно посчитав: раз уж документ появился на федеральном уровне, то, значит, отпала необходимость в регулировании этой сферы на уровне субъектов Федерации. Особой позиции в вопросах миссионерства продолжает держаться лишь Белгородская область. В итоге, правительственные документы, как и разъяснения Конституционного суда, принятые «вдогонку» федеральному Закону 1997 г., позволили если не вернуться на исходные позиции, то, определенно выправить ситуацию. Более того, в отличие от 1990-1997 гг. стало более понятно каким формальным критериям должны отвечать документы верующих, претендующих на соискание статуса юридического лица или, например, чего категорически не могут делать чиновники – давать отказы по причине «нецелесообразности». Порой, даже, кажется, что наличие столь прямого указания отбило у столоначальников охоту заниматься пристальным контролем за деятельностью религиозных организаций.

 

Закон-долгожитель

Институту регистрации среди российских конфессий придается разное значение. Для РПЦ МП регистрация является показателем доминирования на конфессиональном поле. До 2005-2006 года около 50% от числа всех религиозных организаций являлись организациями РПЦ МП. В последнее время РПЦ в России активно наращивает количественный рост своих структур. По данным 2012 г. из общего числа 24624 религиозных организаций всех направлений 13943 принадлежали к РПЦ МП. Однако имеются и вполне объективные ограничители этого роста, связанные с числом малых населенных пунктов, потенциально перспективных с точки зрения демографии. С учетом опыта последних 20 лет епархии уже не стремятся обустраивать приходы в неперспективных селах. В том числе и поэтому патриарх Кирилл придает первостепенное значение программам быстро возводимых храмов в крупных городах. В последние годы в нескольких епархиях наметилась тенденция включать в отчеты число религиозных групп, действующих без образования юрлица[12]. Вместе с тем в связи с проводимым курсом на дробление больших российских епархий отмечается рост управленческих подразделений со статусом юрлица, как и монастырей, которые рассматриваются церковным руководством в качестве необходимого статусного атрибута, делающего епархиальную инфраструктуру полноценной.

Протестантские евангелические деноминации при третьем общем показателе численности организаций после РПЦ МП и мусульманских объединений регистрируют в среднем 1 из 4-х своих общин; в отдельных регионах это соотношение может быть даже большим. Еще более значительное соотношение действующих без регистрации общин на одну зарегистрированную наблюдается у Свидетелей Иеговы.

Одна из особенностей российского Закона 1997 г. - в его удивительной «долговечности». Само по себе обладание юридическим статусом не прибавляет религиозным общинам нетитульных церквей реального равноправия. Поэтому в том, чтобы концепция закона сохранялась как можно дольше заинтересованы и государство, и, как это ни покажется странным, руководство нетитульных деноминаций, чем, пожалуй, и объясняется продолжительное существование закона в более-менее цельном виде на фоне стремительно меняющегося свода отечественного права.

Для государства закон является демонстрацией общественной стабильности и одновременно способом контроля за амбициями РПЦ МП. При всей дружественности государства с корпорацией «титульной церкви», последняя рассматривается властями, мыслящими все же по управленчески-утилитарно, в качестве одного из «непрофильных активов» в одной «корзине» с образованием, здравоохранением, культурой и прочей «социалкой». Что, впрочем, отнюдь не мешает власти планомерно работать на повышение символического значения РПЦ и ее материального положения. В свою очередь, руководство РПЦ за последнее время преодолело, как минимум, дважды, силу «притяжения» существующего закона. В первом случае, отказавшись от созыва Поместного Собора, т.е. от соблюдения нормы, которая длительное время оставалась прописана в ее Уставе, который, в свою очередь, принимался в соответствии с положениями гражданского закона. Во втором, была произведена внутренняя экономическая революция путем перевода собственности низовых структур вышестоящим.

Нетитульные же деноминации вряд ли могут рассчитывать на расширение своих прав со стороны государства. Самим приблизить закон к нормам Конституции, т.е. либерализовать его, у них нет сил: российское общество остается совершенно глухим к «инаковерующим» соотечественникам с их специфическими запросами.

При том, что концепция закона остается неизменной, реальная религиозная деятельность обрастает всевозможными, порой даже куда более важными требованиями иного порядка, которые предъявляются к гражданам со стороны государства. Это изменения в налоговом законодательстве, расширение антитеррористического пакета нормативных актов, нормативы по «растаможке» ввозимой из-за рубежа печатной продукции, угрозы зачисления социально направленных НКО с зарубежным финансированием в разряд «иностранных агентов» и многое другое.

 

 



[1] Закон РСФСР «О свободе вероисповеданий» принимался параллельно общесоюзному «О свободе совести и религиозных организациях», действие было отменено в РСФСР в 1992 г.

[2] См. формулировку п.4 ст.5-й Закона РФ «О свободе совести», касающегося организации религиозного обучения с использованием помещений государственных школ: «По письменной просьбе родителей или лиц, их заменяющих, и с согласия детей, обучающихся в государственных или муниципальных образовательных организациях, указанные образовательные организации на основании решения коллегиального органа управления образовательной организации по согласованию с учредителями могут (курсив авт.) предоставлять религиозной организации возможность обучать детей религии вне рамок образовательной программы».

[3] См.: Поспеловский, Д.В. «Русская православная церковь в XX веке» - М: Республика, 1995.

[4] В СССР, начиная с 1929 г. религиозная деятельность сводилась исключительно к отправлению религиозного культа.

[5] Недискриминирующие способы поддержки государством разнообразных НКО, прежде всего через систему общих для всех них льгот, в России до сих пор не приняты.

[6] Довольно показательно в этом отношении датированное 2007 г. решение ЕСПЧ по жалобе московских саентологов на отказ в перерегистрации. Оно прямо ссылается на внеконфессиональный характер экспертной оценки саентологии как религии при регистрации в соответствии с нормами закона РСФСР. «Дело «Саентологической церкви Москвы против России», - говорится в определении Страсбургского суда, - еще раз подтверждает и ясно показывает то, что уже было установлено экспертами в области прав человека, учеными и государственными судами, а именно, что Саентология является подлинной религией, а Церковь Саентологии – «религиозной общиной», пользующейся всем спектром прав человека и правами на свободу религии, закрепленных за такими организациями. Всякие попытки правительства относиться к Церкви Саентологии по-другому не выдерживают никакой критики». См. http://www.saentolog.by/news/?id=86

[7] Напряжение в обществе сняли разъяснения Конституционного суда. Таким образом, сохранялся «нулевой вариант» (без 15-летнего «карантинного» срока) при перерегистрации прав юридического лица для тех централизованных организаций, которые получили его в соответствии с нормами предыдущего закона. Кроме того, за централизованными религиозными организациями закреплялись преимущественные права, по сути, учреждать низовые подразделения со статусом юридического лица на местах, независимо от срока существования сообществ в конкретной местности, в форме подтверждения централизованной организацией факта их вхождения.

[8] «Особый случай» представляет отказ в перерегистрации получившим статус юрлица по закону 1990 г. Армии Спасения и Церкви Саентологии.

[9] В ст.14 Закона «О свободе совести…» - «Приостановление деятельности религиозного объединения, ликвидация религиозной организации и запрет на деятельность религиозного объединения в случае нарушения ими законодательства» среди оснований встречается расплывчатая формулировка «принуждение к разрушению семьи».

[10] Вероисповедная конвертация (переход из одного вероисповедания в другое) вообще характеризуется кардинальной сменой мировоззренческой и поведенческой моделей человека.

[11] Правозащитное и юридическое сообщества России все эти годы последовательно критикуют расширительную трактовку экстремизма, появившуюся в отечественном праве.

[12] По докладам правящих архиереев на ежегодных епархиальных собраниях Воронежской и Саратовской епархий.

 

Дапісаць новы камэнтар

Значэньне поля ня будзе паказанае публічна ні ў якім разе.
CAPTCHA
This question is for testing whether you are a human visitor and to prevent automated spam submissions.
1 + 10 =
Solve this simple math problem and enter the result. E.g. for 1+3, enter 4.